Рассуждения о студенчестве
- Когда обращаю мысль к первым годам моим, то вижу, что начало жизни моей не обещало никаких преимуществ ни по званию, ни по состоянию. Сие было время, исполненное не столько личных моих заслуг, сколько милостей свыше и попечений государства, коему я обязан всем. Родился я в 1792 году в Нижнем Новгороде; отец мой принадлежал к числу мелких чиновников. Ранняя смерть его в 1797 году оставила мать мою с детьми без средств; и тогда бедность, окружавшая нас, обратилась в нужду крайнюю. Но матушка моя, Прасковья Александровна, была женщина деятельная и разумевшая пользу учения: переехав в Казань, она определила нас, трех сыновей, в гимназию на казенный счет, охотно принимая обязанность, чтобы по окончании курса служить делу просвещения. Сей долг казался ей справедливым ответом на государственную милость, и я сам с ранних лет привык считать, что государство меня вырастило и воспитало.
В 1802 году поступил я в Казанскую гимназию. Устав ее того времени заключал в себе широкий круг наук и языков; разнообразие предметов, хотя нередко и поверхностное, пробудило силы и расположило ум к занятиям. По ведомостям начальства я считался прилежным и благонравным, с особенным усердием к математике и латинскому языку; учился же я не из-под одной строгости, но по внутренней склонности. Однако характер мой в юности был жив и порывист: один из учителей, не раз замечая бойкость мою, говорил мне, что из меня выйдет разбойник; и память о таком слове, признаюсь, долго оставалась для меня чувствительною.
Поступление в университет в 1807 году открыло новые горизонты. Еще учеником гимназии присутствовал я на торжестве открытия его; и с той поры жизнь моя тесно связалась с историею университета. Начальные курсы тогда были неопределенны и во многом напоминали повторение гимназического учения. Хотя курс математический поначалу не представлял для меня новости, и я даже готовил себя к занятиям медициной, все переменилось с приездом профессоров-европейцев. Иоганн Мартин Бартельс, муж глубокой учености и друг самого Гаусса, стал моим главным наставником. Под его руководством я погрузился в изучение творений Эйлера, Лагранжа, Монжа и, что всего важнее, сочинений Гаусса. Частые беседы на дому у профессора, разъяснение трудных мест товарищам – все сие было драгоценною школою мысли. Франц Ксавер Броннер, директор Педагогического института, философ и энтузиаст просвещения, раскрыл передо мною значение нравственного воспитания и самостоятельности мышления. Подобно тому, как в анализе от частного восходят к общему, так и под их влиянием созревали мои собственные понятия о науке. Тогда я почувствовал, что наука требует не только памяти и прилежания, но и внутреннего порядка, без которого способности помрачаются.
И однако ж, отдавая дань молодости и окружавшим обычаям, я не избегнул проступков. Были шалости, за которые меня сажали в карцер; было и то, что в святки 1810 года имя мое оказалось на черной доске за нарушение приказаний; вследствие рапортов обо мне едва не воспрепятствовали удостоению степени кандидата. Совет университета видел во мне студента «худого поведения», но почтенные профессора Бартельс, Литтров и Броннер вступились за мои успехи в науках, кои признавали отличными. Их заступничество и вера в меня, грешного, стали тем поворотным пунктом, после коего я со всей страстью отдался труду умственному.
Сказываю сие не для оправдания, но для примера: юность, по природе своей, есть время приращения сил; но если не удерживать их в должном направлении, то и превосходные дарования легко омрачаются несоответственным поведением. И потому ныне, участвуя в деле воспитания юношества, я тем более понимаю, сколь важно соединять успехи в науках с нравственным воздержанием и уважением к долгу — ибо в этом, и только в этом, состоит польза для Отечества и истинное достоинство просвещения.
