Рассуждения о преподавательской деятельности

- Педагогическое поприще открылось для меня прежде, нежели я мог бы почитать себя вполне утвержденным в ученом звании. В 1812 году, будучи еще весьма молодым, я впервые был призван к чтению публичного курса арифметики и геометрии для чиновников, готовившихся к испытаниям на восьмиклассный чин. Сии курсы, учрежденные по Высочайшей воле, имели целью дать просвещение тем, кто не мог снискать его собственными средствами. Явился я преемником брата моего Алексея, и сие поручение стало первым опытом моего самостоятельного преподавания. Вслед за тем я был официально утвержден преподавателем сих публичных курсов, а 26 марта 1814 года — адъюнктом, приняв на себя кафедру чистой математики.

Но времена, в которые начиналась моя деятельность, были для университета не из спокойных. Внутренние несогласия, зависимость от личностей, перемена веяний — всё это действовало удручающим образом. Я, по складу духа, менее был расположен участвовать в распрях; здоровье моё тогда также требовало бережения. Посему до 1816 года, будучи в совете ограничен правом голоса по учебной части, я преимущественно держался одного преподавания и считал себя помощником г-на Бартельса, от которого некогда получил первые уроки строгости мысли и уважения к науке. В 1816 году я сделан был профессором.

Беспорядки, порожденные самовластием прежнего начальства, доходили до Петербурга. Лучшие из иноземных профессоров, мои наставники Бартельс, Броннер и Литтров, почувствовав изменение духа, один за другим оставили Казань. Университет опустел, и нам, оставшимся, подчас приходилось занимать по нескольку кафедр, дабы поддержать непрерывность преподавания.

В 1818 году меня избрали членом училищного комитета, которому поручалось попечение о гимназиях и училищах округа; и тем самым преподавательское дело расширилось для меня до забот о воспитании и порядке в подведомственных заведениях. С 1819 года мне надлежало преподавать и астрономию, заменяя Симонова, отправившегося в дальнее плавание.

Деятельность сия, хотя и отвлекала от собственных научных изысканий, почиталась мною священным долгом. Нестроения же в совете, переходившие порой в мелочные и удручающие раздоры, действовали на меня тягостно. Здоровье мое тогда заметно расстроилось, и я принужден был искать поправления на родине, в Макарьеве, а после на Сергиевских водах.

Назначение господина Магницкого для обзора университета ознаменовало новую эпоху. Он нашел многое в запущении: библиотека в беспорядке, кабинеты без описей. Хотя я и Симонов были удостоены им свидетельства в отличных познаниях и утверждены экстраординарными профессорами, общий дух управления переменился. Право выбора профессоров у совета было отнято, и основанием просвещения было провозглашено благочестие.

Среди сих внешних волнений я всегда полагал главным своим назначением – ясное и строгое изложение науки пред слушателями. Преподавание есть тот же долг, что и исследование: и то, и другое требует полного напряжения ума и чистоты намерений. И если обстоятельства заставляли меня растягиваться, воплощая в одном лице едва ли не весь учительский персонал математического факультета, то я видел в сем не бремя, но необходимое служение делу, врученному мне Провидением и Отечеством.

Если же спросить, что я почитал главным в учительском звании, то отвечу: ясность, порядок и постоянство. Учитель обязан не поражать ученика блеском, но вести его к истине так, чтобы тот понимал не одни результаты, а самый ход мысли. В этом — польза наук, в этом — нравственная дисциплина ума, без коей невозможно ни служение Отечеству, ни истинное просвещение.